Он вдруг стал стремительно увеличиваться, расти буквально как на дрожжах, принимая столь выдающиеся формы, что оставить этот факт без внимания Пчела был просто не в состоянии. Старые Юлькины блузочки едва не трещали на ее феноменальной груди, пуговицы на них держались из последних сил. Она стала главным предметом всеобщего мужского внимания. Пацаны на переменках кучковались вокруг Юльки, как коты возле крынки со сметаной, перси Золотаревой стали неизменным предметом разговоров в мужском туалете, и Пчела, разумеется, всегда принимал в них самое горячее участие.

Жгучее желание в деталях исследовать эту часть ее тела буквально сводило несчастного Пчелу с ума. Он предпринимал отчаянные попытки добиться расположения не слишком общительной, мрачноватой Юльки, но все его старания были напрасны. «Пока напрасны», – утешал себя Пчела. Ведь впереди был выпускной вечер, на котором Витя планировал провести решительное и победоносное наступление. И все предпосылки для полной и окончательной победы у него, как он считал, были…

– Эй, Пчела! – донесся от школы голос Космоса.

– Я тут! – откликнулся Витя. Кусты затрещали – это напролом

лез его друг.

– Дай сигаретку, – выдохнул он, с размаху плюхнувшись на соседний ящик.

Пчела не без сожаления оставил размышления о вожделенном Юлькином бюсте и полез за пачкой.

– Хрен, завернутый в газетку, заменяет сигаретку… – проворчал он.

– Хамишь, парниша! – нахмурился Кос.

– На! – сунул ему пачку Пчела. – Как там Белый?

– Пыхтит… – Космос чиркнул спичкой и хмыкнул: – Листов пять, наверное, уже накатал…

Саша вышел из школы минут через тридцать, одним из самых последних. Уставшие от ожидания друзья встретили его упреками.

– Ну, наконец-то! Сколько можно! Ты что, в натуре, Толстой что ли?

– Не-а, Чехов, – чуть смущенно усмехнулся Саша.

– И про кого же ты писал, Антоша? – съехидничал Пчела. – Кем быть-то хочется, доктором что ль?